[27.07.2026] Русь крещёная: общее основание против возвращения к племенам

Как Крещение собрало Русь вокруг единой истины – и почему отказ от этого основания вновь превращает народ в совокупность конкурирующих идентичностей

Статья рассматривает Крещение Руси не только как событие конца X века, но и как начало длительного исторического процесса, в ходе которого разнородные земли и племена получили общее надплеменное религиозное и нравственное основание. Центральное сопоставление проводится между христианской моделью традиции, опирающейся на Откровение, канон и непрерывную церковную преемственность, и языческой либо неоязыческой моделью, в которой локальные культы и современные реконструкции не имеют единого нормативного центра. На этом основании анализируются древнерусское язычество, княжеские междоусобицы, монгольское нашествие, церковные расколы, революционный разрыв, советское безбожие, современное неоязычество, украинский церковно-политический конфликт, а также нормализация эзотерических и восточных религиозно-философских элементов через массовую культуру и повседневный язык. Особое внимание уделяется границам допустимого вывода: структурный риск не отождествляется с виной каждого последователя новой религии, а богословская оценка последовательно отделяется от исторического факта и правовой квалификации.

Методологическая оговорка

В тексте разведены четыре уровня рассуждения. Исторический факт относится к событиям и процессам, которые подтверждаются источниками и исследованиями. Богословский вывод формулируется изнутри православной христианской традиции и не выдаётся за нейтральное религиоведческое суждение. Редакционная интерпретация связывает факты в общую объяснительную модель. Гипотеза обозначает направление, которое требует самостоятельной проверки и не может использоваться как готовое обвинение.

Это различение особенно важно в разделах о современном неоязычестве, Украине и массовой культуре. Свобода совести защищает право человека исповедовать любую законную религию или не исповедовать никакой. Поэтому критика источниковых оснований, политической функции или общественного эффекта учения не означает презумпции противоправности его последователей. Российская Конституция и Федеральный закон № 125-ФЗ требуют именно такого разграничения. ^{[22; 23]}

1. Введение. Крещение Руси как продолжающийся исторический выбор

28 июля в России отмечается День Крещения Руси. Эта дата была включена в перечень государственных памятных дат в 2010 году и соединена с церковной памятью равноапостольного князя Владимира. ^[1] Но государственная дата не должна превращать историческое событие в неподвижный памятник. Крещение Руси нельзя понять только как сцену у Днепра, после которой жизнь огромной страны мгновенно стала христианской. Историки говорят о Крещении Руси в двух смыслах. В узком смысле речь идёт о крещении князя Владимира, киевлян и создании церковной организации в конце X века. В широком – о длительном процессе христианизации разных земель, городов и сельских общин. Этот процесс начался раньше Владимира и продолжался после него. Крещение стало не последней точкой старой истории, а первой точкой новой. ^[2] Поэтому вопрос годовщины обращён не только назад. Исторический акт уже состоялся, и его невозможно повторить как государственное событие. Однако каждое поколение заново решает, что для него означает полученное наследие. Оно может принять его как основу общей жизни, оставить в виде внешней символики или начать последовательно разбирать, объявляя чужим и навязанным. В этом смысле история Крещения Руси действительно ещё не закончилась.

Объект настоящего исследования – становление Руси как христианской цивилизационной общности. Предмет – тот механизм, благодаря которому христианство смогло стать надплеменным основанием множества земель, и те механизмы, которые вновь дробят общее историческое пространство на локальные, этнические, политические и авторские сакральности. Сопоставление христианства и язычества здесь не строится на утверждении, будто все христиане нравственно лучше всех язычников. История не даёт оснований для подобной наивной схемы. Крещёные князья совершали преступления, христианские государства вели войны, а церковные люди могли злоупотреблять властью. Сравниваются не безупречные и порочные люди, а разные способы обоснования истины и сохранения традиции. Христианская модель утверждает Откровение, канон и общину непрерывной передачи. Языческие культы могут быть устойчивы внутри рода, местности или этнической группы, но у восточных славян не обнаруживается единый надплеменной канон, обязательный для всего пространства будущей Руси. Современное неоязычество находится в ещё более сложном положении: оно не наследует непрерывно действующую древнюю организацию, а реконструирует прошлое из фрагментарных источников. ^{[4; 14; 15; 16]}

Основной вопрос прост: что превращает множество людей в народ, способный пережить смену правителей, распад государства, нашествие, революцию и внешнее давление? Территория важна, но границы меняются. Происхождение важно, но большие государства всегда включают людей разного происхождения. Власть важна, но одна власть способна только подчинить, а не обязательно соединить. Устойчивое единство требует нормы, которая не принадлежит отдельному князю, партии или поколению. Пока верховная истина создаётся победителем, любая смена победителя создаёт новую истину. Пока святыня принадлежит только одному роду, соседний род остаётся не братом, а временным союзником. Надплеменное основание начинается там, где и правитель, и подданный, и свой, и чужой оказываются перед одной нравственной мерой. Отказ от такого основания не создаёт нейтрального пространства. Человек всё равно ищет объяснение мира, происхождения, долга, смерти и будущего. На место отвергнутой традиции приходят политические религии, культы крови, психологическая эзотерика, магические практики или индивидуальная «духовность», собранная из несовместимых элементов. Поэтому спор о Крещении Руси – это в конечном счёте спор о том, может ли Россия оставаться целым без общего ответа на вопрос, что выше частной воли.

2. Что такое твёрдое основание народа

Народ нельзя определить только количеством людей, говорящих на сходном языке. Нужна общая память: представление о том, откуда мы пришли, какие события считаем своими, за что благодарим предков и в чём признаём их ошибку. Нужна общая мера, которая позволяет назвать подвиг подвигом, а предательство предательством независимо от того, кто победил. Твёрдое основание отличается от временного соглашения тем, что не исчезает при первом серьёзном конфликте интересов. Договор может быть расторгнут. Политический союз может распасться. Страх перед общим врагом прекращает действовать после исчезновения врага. Но признанная нравственная норма продолжает связывать людей даже тогда, когда они нарушают её. Именно наличие такой нормы делает возможным покаяние. Если прав тот, у кого больше силы, поражение означает только слабость. Если же существует истина выше силы, победитель также может оказаться виновным. Общество получает возможность не только менять власть, но и судить собственную историю, не превращая этот суд в самоуничтожение.

Христианство утверждает, что истина о Боге и человеке не производится государством. Она открывается Богом и принимается Церковью. Князь может способствовать Крещению страны, но не может учредить Евангелие собственным указом. Он входит в уже существующую традицию и сам подлежит её суду. Это положение имеет прямое политическое значение. В языческом государственном культе правитель способен выбирать богов, ставить идолов и определять официальную иерархию сакрального. В христианской модели правитель получает высокий статус, но не становится источником добра и зла. Его власть может быть законной и одновременно греховной в конкретных действиях. Христианское Откровение также выводит достоинство человека за пределы племени. Евангельское обращение ко всем народам и апостольское утверждение о единстве людей во Христе не отменяют язык и культуру, но не позволяют признать кровь окончательным критерием ценности. Здесь находится глубокая причина надплеменного характера Крещения Руси.

Откровение нуждается в передаче. Одного текста недостаточно, если каждое поколение свободно объявлять его совершенно новым произведением. Христианская традиция включает Писание, богослужение, догматическое учение, соборные решения, преемство служения и память о тех, чья жизнь признана свидетельством верности. Непрерывность не означает неподвижность. Меняются язык богослужебных книг, формы церковного управления, способы образования и миссии. Но изменение происходит внутри общины, которая помнит своё происхождение и способна сопоставить нововведение с принятой нормой. Это создаёт внешний по отношению к отдельному лидеру ограничитель. Злоупотребления возможны и в традиционной религии. Священный сан может использоваться ради выгоды, государство – подчинять церковные структуры, а проповедник – манипулировать доверием. Различие состоит не в невозможности злоупотребления, а в наличии независимой нормы, по которой оно может быть распознано. В авторской системе норма нередко создаётся тем же лицом, которое объявляет себя её носителем. ^{[18; 19]}

Древнее язычество не было пустотой. Люди имели обряды, запреты, представления о предках и природных силах. Существовали устойчивые местные практики, передававшиеся внутри общин. Однако локальная традиция ещё не является единым основанием большого народа. Политеистическая система способна включить множество божеств, но само соседство богов не создаёт общего нравственного арбитра. Покровитель одного племени может не быть святыней другого. Обычай одной земли может не быть обязателен для соседней. Политическое объединение таких культов зависит от силы центра, который определяет их место. Поэтому языческая множественность может быть удобна для локальной идентичности, но с трудом создаёт единое пространство ответственности. Она объединяет вокруг рода, территории, воинского союза или князя. Христианство предложило иной принцип: единство вокруг истины, которой не владеет ни один род.

Из сказанного нельзя делать вывод, будто дохристианские славяне не имели культуры, нравов или религиозного опыта. Подобная формула исторически неверна и превращает серьёзный разговор в конфессиональную карикатуру. И вместе с тем, источники не подтверждают существования единого общерусского канона и непрерывной жреческой структуры, способных нормативно связать все земли будущей Руси. ^{[4; 7]} Столь же важно не смешивать богословскую и правовую оценки. Православный автор вправе считать политеизм заблуждением, но из этого не следует противоправность человека, исповедующего его сегодня. Закон оценивает действия, а не достоверность религиозного откровения. ^{[22; 23]} Наконец, структурная уязвимость не равна установленному умыслу. Отсутствие общего канона может облегчать авторское конструирование, но не доказывает, что конкретный лидер обязательно действует недобросовестно. Эта оговорка будет сохраняться на всём протяжении статьи.

3. Русь до Крещения: множество культов и поиск единства

Наше знание о дохристианской религии восточных славян неизбежно неполно. Основные письменные сведения дошли в христианских летописях, поучениях против языческих практик, договорах, житиях и позднейших этнографических материалах. Археология показывает культовые места, погребения и предметы, но не даёт готового символа веры. ^{[4; 5]} Это не означает, что всякое знание невозможно. Сопоставление письменных, археологических, языковых и фольклорных данных позволяет описывать отдельные божества, обряды и представления. Однако между описанием элементов и восстановлением целостного учения остаётся большая дистанция. Особенно осторожно следует относиться к попыткам читать поздний фольклор как прямую запись религии IX века. Народная традиция после Крещения развивалась уже внутри христианского мира, соединяя старые мотивы с новыми образами. Сохранившийся обычай может иметь древнее происхождение, но его современный смысл не обязательно совпадает с первоначальным.

Современное выражение «славянское язычество» удобно для науки, но способно вводить в заблуждение в публичной полемике. Оно объединяет множество родственных традиций под одним названием и создаёт впечатление, будто существовала единая церковь с общим каноном, пантеоном и управлением. Доступные источники такого единства не подтверждают. Летописные перечни богов различаются, а местные культы зависели от природной среды, хозяйства и политической истории. Даже общие имена могли иметь разные функции и формы почитания. ^[4] Образ единой дохристианской Руси часто возникает потому, что современное национальное единство переносится в прошлое. Сначала предполагается единый народ в нынешнем смысле, затем ему приписывается единая древняя вера, а после христианизация описывается как внешнее разрушение уже готовой цивилизации. Но именно наличие такого готового единства и требует доказательства.

Для человека раннего Средневековья ближайшая общность была конкретной: род, племя, дружина, город, земля. Сакральное также связывалось с местом, предками, урожаем, войной и властью. Такая религиозность могла глубоко соединять небольшую общину, но не обязательно преодолевала границы между общинами. Военный союз создаёт совместное действие, но не обязательно общую историю. Покорённое племя может платить дань и сохранять собственное представление о мире. Власть князя обеспечивает порядок до тех пор, пока сохраняется его сила. После ослабления центра прежние различия вновь выходят на поверхность. Поэтому вопрос Владимира был не только религиозным. Складывающееся государство нуждалось в языке, который превращал бы подчинённые земли в части одного целого. Языческая сакральность оставалась слишком связанной с локальными общностями, чтобы без изменения выполнить эту задачу.

«Повесть временных лет» сообщает, что Владимир поставил в Киеве идолов во главе с Перуном. Исследователи рассматривают этот шаг как попытку придать традиционным культам черты государственного надплеменного пантеона. ^{[5; 6]} Смысл решения понятен: собрать сакральные символы разных сил вокруг столицы и княжеской власти. Но в этом проекте именно князь определял состав и иерархию пантеона. Боги оказывались объединены политическим решением, а значит, центр власти оставался фактическим создателем общего порядка. Административное соседство идолов не создавало единого Откровения и не давало общего института толкования. Пантеон мог выражать власть Киева, но не превращал местные традиции в одну церковь. Православная энциклопедическая традиция прямо связывает обращение Владимира с пониманием недостаточности язычества как государственно-консолидирующего фактора. ^[3]

Крещение Руси не началось с полного отсутствия христиан. Договор князя Игоря с Византией свидетельствует о наличии христиан среди русской дружины. Княгиня Ольга приняла Крещение, а христианские общины существовали в крупных торговых центрах. ^{[2; 6]} Эта предыстория показывает, что выбор Владимира не был внезапным знакомством с неизвестной религией. Русь уже взаимодействовала с Византией, христианскими странами и собственными крещёными подданными. Перед князем стоял вопрос не о частной терпимости к христианам, а об общем основании государства. Официальное Крещение изменило масштаб процесса. Частная вера отдельных людей получила церковную организацию, епископские кафедры, школы, храмы и поддержку власти. Именно переход от присутствия христианства к общему государственному выбору делает события конца X века рубежом.

4. Крещение Руси: основание выше князя и племени

Источники разными языками рассказывают о Крещении Владимира. Летопись строит повествование вокруг поиска веры, бесед с посланниками и Корсунского похода. Византийские и иные сведения позволяют видеть военно-политический союз, династический брак и международный расчёт. Эти объяснения не обязаны исключать друг друга. ^{[2; 3]} Государственный деятель принимает решения в конкретной политической обстановке. Но политическая польза не отменяет возможности личного религиозного выбора. Важно другое: после Крещения князь не объявил себя создателем новой веры. Он признал над собой уже существующий порядок. Поэтому личное преображение Владимира стало частью общественной памяти. Летописная традиция противопоставила прежнего властителя новому образу правителя, заботящегося о бедных, храмах и учении. Историк может обсуждать степень идеализации, но сам выбор образца показателен: власть стала оцениваться не только победой, а соответствием христианской норме.

Единобожие не просто сокращает число богов. Оно меняет устройство мира. Если все люди сотворены одним Богом, ни один род не обладает собственным создателем, который был бы обязан защищать его против остальных. Различия сохраняются, но перестают быть принципиальными. «Нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Кол.3:11). Общая норма распространяется и на отношения между землями. Чужой человек может быть противником, но не перестаёт быть человеком перед Богом. Раб, князь, воин и нищий оказываются участниками одной нравственной истории. Такое представление далеко не всегда воплощалось последовательно, однако оно вводило критерий, по которому исключительность могла быть осуждена. На уровне государственной жизни это означало появление общего языка греха, милости, покаяния, служения и жертвы. Теперь разные земли могли спорить внутри одной системы смыслов. Именно это отличает единство от простого подчинения.

В дохристианском государственном культе князь мог выступать главным организатором сакрального порядка. В христианской системе он сохранял особую ответственность, но признавал Закон, не зависящий от его воли. Церковная юрисдикция и княжеские уставы показывают постепенное разграничение сфер власти. ^{[2; 6]} Это разграничение никогда не было безупречным. Князья вмешивались в церковные дела, а церковные деятели зависели от политической поддержки. Но сама идея различия уже ограничивала тотальность власти. Правитель не мог просто назвать добро злом без столкновения с принятой традицией. Так появился внутренний источник нравственной критики государства. Не внешняя враждебная идеология, а собственная вера напоминала князю о суде, милосердии и ответственности. Именно поэтому христианское основание способно одновременно укреплять государство и ограничивать его произвол.

Крещение не уничтожило племенные и земельные различия мгновенно. Но оно создало пространство, внутри которого эти различия могли становиться частями общей истории. Один праздник отмечался в разных городах. Одни священные тексты звучали в разных землях. Одни святые становились покровителями людей, не связанных прямым родством. Церковная структура также соединяла территории. Епископские кафедры возникали в крупнейших центрах, а митрополия выражала представление о всей Русской земле. Позднее, при политической раздробленности, именно титул «митрополит всея Руси» фиксировал целое, которого уже не существовало в форме единого управления. ^[6] Народ формируется не только потому, что люди начинают одинаково называться. Они узнают себя в общей истории. Крещение дало Руси начало такой истории: от апостольского предания и князя Владимира до собственных святых, храмов, книг и монастырей.

Принятие христианства включило Русь в пространство международных церковных, культурных и династических связей. Это укрепило положение государства и открыло доступ к накопленному опыту письменности, права, богословия, архитектуры и искусства. ^[2] Однако было бы неверно описывать этот процесс как простое копирование Византии. Заимствованные формы осваивались на местной почве. Русская книжность создала собственные произведения, а почитание Бориса и Глеба – собственный образ святости. Внешний источник не уничтожил субъектность, а дал язык для её развития. Так возникает важное различие между включением и растворением. Русь стала частью христианского мира, но не перестала быть Русью. Универсальное основание позволило местной культуре говорить не только о себе самой, но и участвовать во всемирной истории.

Массовое крещение киевлян не превратило всё население страны в зрелых христиан. Христианизация продолжалась десятилетиями и столетиями. В отдалённых землях сохранялись старые обряды, а народное сознание соединяло церковные представления с прежними обычаями. ^{[2; 7]} Поэтому «Русь Крещёная» – не описание безупречного состояния. Это название принятого направления и основания. Человек мог креститься и продолжать жить по прежней логике силы, мести и магического отношения к святыне. Государство могло строить храмы и одновременно вести братоубийственные войны. Но теперь существовал критерий отступления. Старое поведение уже нельзя было безусловно объявить нормой предков. Оно вступало в конфликт с принятой верой. В этом и состоит историческая сила основания: оно не делает людей безгрешными, но не позволяет греху окончательно назвать себя добром.

5. Междоусобицы и нашествия: испытание общего основания

После смерти Владимира началась жестокая борьба за власть. Сам факт междоусобицы вскоре после Крещения может показаться опровержением всей идеи христианской консолидации. Но он показывает не отсутствие основания, а свободу человека нарушать его. До принятия общей нормы столкновение родов могло восприниматься как естественное продолжение борьбы за старшинство и добычу. После Крещения убийство брата получило иной смысл. Политическая победа больше не была достаточным оправданием. Историческая память стала оценивать действия князей через библейские образы братоубийства и страстей. ^[8] Христианство не отменило конфликт, но изменило язык, на котором общество его понимало. Это изменение не менее важно, чем политическое прекращение войны. Народ получил возможность увидеть в собственной победе преступление и сохранить память не только о победителях.

Борис и Глеб стали первыми по времени канонизации русскими святыми. Их почитание выросло из трагедии княжеской усобицы 1015 года. ^[45] В центре этого образа не военная победа, а отказ умножать братоубийство. Историческая реконструкция деталей остаётся предметом спора, но культурный смысл почитания ясен: Русь поставила рядом с княжеской властью образ добровольной жертвы, не ответившей злом на зло. Это был радикальный поворот по отношению к простому культу успешного воина. Святость определялась не количеством побеждённых врагов и не захваченным столом. В национальную память вошёл человек, который потерял власть и жизнь, но сохранил верность. Такой образ не устранял войн, однако создавал нравственную альтернативу сакрализации силы.

С XII века политическая раздробленность усилилась. Княжества обладали собственными интересами, правителями и центрами. Но церковное пространство продолжало соединять земли. Митрополиты выступали посредниками в конфликтах, а монастыри и книжность сохраняли общую память. ^{[6; 8]} Титул «митрополит всея Руси» особенно показателен. Он закрепился именно тогда, когда единство государства ослабевало. Церковь называла целое, которого уже не было в виде одной администрации. Это не означает полного политического нейтралитета церковных деятелей, но показывает их особую функцию. Пока земли молились одним святым, читали общие тексты и помнили единое Крещение, политическое разделение не обязательно превращалось в окончательное рождение чужих народов. Единство сохранялось как задача и память.

Монгольское нашествие разрушило города, княжеские центры и хозяйственные связи. При таком ударе политическое государство могло исчезнуть вместе с разгромленной столицей. Но церковная организация, монастыри, богослужение и письменная традиция продолжили действовать в новых условиях. Христианская память позволила описывать катастрофу не только языком военного поражения. Появились образы мученичества, верности и нравственного испытания. Это не заменяло сопротивления и не объясняло автоматически все причины бедствия, но не давало истории превратиться в бессмысленную череду побед сильнейшего. Церковь стала одним из носителей связи между землями, оказавшимися в разных политических условиях. Общая вера не остановила нашествие, но помогла Руси пережить разрушение своей прежней формы, не потеряв представление о себе.

Собирание Руси не было результатом одной причины. Здесь действовали экономика, военная сила, династическая политика, отношения с Ордой и география. Но духовное измерение также имело значение: разрозненные княжества должны были вновь увидеть себя частями общего дела. Образ Сергия Радонежского стал одним из символов такого собирания. Источники о его участии в событиях Куликовской эпохи имеют разное время и степень исторической надёжности, однако уже в древнерусской культуре Сергий воспринимался как заступник Руси и носитель примиряющей духовной власти. ^{[9; 46]} Куликовская битва была победой объединённых сил ряда русских княжеств и показала возможность совместного действия. Её непосредственные политические результаты не уничтожили ордынскую зависимость, но память о ней укрепляла представление, что раздробленные земли способны выступить как целое. ^[9]

6. Расколы внутри Крещёной Руси

Общее основание само по себе не гарантирует согласия. Люди могут признавать один текст и спорить о его толковании, принадлежать одной Церкви и бороться за власть, одинаково говорить о верности традиции и обвинять друг друга в измене. Но конфликт внутри общей традиции отличается от столкновения несвязанных культов. Стороны всё ещё апеллируют к одному источнику и теоретически сохраняют возможность соборного решения. Раскол начинается там, где исчезает доверие к самой возможности общего суда. Поэтому церковная история показывает двойственную картину. Христианское основание соединяет, но человеческая гордость способна использовать святыню как оружие разделения. Чем выше ценность предмета спора, тем разрушительнее может стать конфликт, если ревность отделяется от любви.

Русская Церковь длительное время входила в юрисдикцию Константинопольского патриархата. По мере политического взросления русских земель формировалось собственное церковное управление, а в XV веке возникла фактическая автокефалия. Позднее было учреждено патриаршество. ^[11] Эти события нельзя свести к простой формуле «политическая независимость автоматически требует церковной». Церковь является местной и одновременно вселенской. Самостоятельность управления должна сохранять единство веры и общения, а не превращать церковные границы в копию государственных. Именно поэтому вопросы автокефалии так легко политизируются. Государство стремится получить церковную структуру, совпадающую с его границами и интересами. Но церковная субъектность не должна сводиться к обслуживанию национального проекта. Этот конфликт особенно ясно проявился в современном украинском вопросе.

Реформы патриарха Никона и сопротивление им привели к одному из самых глубоких внутренних разрывов русской истории. Спор касался богослужебных книг, обрядов, церковной власти и понимания верности наследию. Несогласные обвиняли реформаторов в отказе от национальной традиции, а государственное и церковное преследование закрепило раскол. ^[10] Трагедия состояла в том, что обе стороны стремились защищать святыню. Но форма защиты постепенно стала важнее способности видеть в противнике брата. Ритуальное различие превратилось в знак принадлежности к истинной или ложной Руси. Государственное принуждение усилило конфликт. Когда власть начинает административно устанавливать внутреннюю подлинность веры, религиозный спор получает социальную и политическую глубину. Люди защищают уже не только обряд, но и право существовать без навязанной идентичности.

Раскол создал параллельные линии памяти. Для одной стороны реформы были необходимым исправлением, для другой – изменой древнему благочестию. Эти версии передавались поколениями и формировали устойчивое недоверие к официальной Церкви и государству. Так борьба за сохранение традиции стала источником фрагментации самой общины традиции. Это важный урок: наличие канона и преемственности не освобождает от необходимости соборности, прозрачности решений и уважения к совести человека. Но раскол XVII века не следует отождествлять с язычеством. Его причина находилась внутри христианского общества. Связь с общей темой состоит в другом: когда каждая часть объявляет себя единственным носителем подлинной Руси и отказывает другому в общей принадлежности, возвращается логика взаимно исключающих сакральных миров.

7. Империя, революция и попытка отменить Крещение

После реформ Петра I управление Русской Церковью было перестроено, а патриаршество заменено Святейшим Синодом. Государство получило сильный контроль над церковной организацией. Одновременно развивались приходы, духовное образование, миссия, благотворительность и богословская наука. ^[11] Эта двойственность не позволяет описывать эпоху только как расцвет или только как порабощение Церкви. Институциональная сеть была огромной, но государственная опека ограничивала самостоятельность. Принадлежность к православию нередко становилась частью официального статуса, не требующей личного выбора. Внешняя прочность может скрывать внутреннее ослабление. Если человек воспринимает веру лишь как обязательный фон жизни, она перестаёт быть осознанным основанием. В кризис такой порядок способен рассыпаться быстрее, чем предполагают его защитники.

Революция 1917 года стремилась изменить не только форму правления. Новый проект предлагал иной образ человека, истории и спасения. Классовая борьба становилась движущей силой, а религия – препятствием на пути освобождения. Общество разделялось уже не на земли и роды, а на классы, объявленные носителями противоположных исторических интересов. Врагом мог стать сосед, родственник или священник не за конкретное преступление, а за принадлежность к «уходящему» миру. Так отказ от христианского универсализма не привёл к нейтральности. Он создал новую обязательную картину мира. Насилие получило оправдание обещанием будущего, а государство вновь стало источником высшей истины.

Советская идеология официально отрицала религию, но выполняла многие функции сакральной системы. У неё были канонические тексты, толкующие авторитеты, герои, мученики, праздники, ритуалы и образ конечного справедливого общества. Это не означает полного тождества коммунизма и религии. Различны содержание, происхождение и отношение к Богу. Но функционально идеология заполняла пространство, которое не могло оставаться пустым: объясняла смысл истории, определяла добро и зло, требовала верности и обещала преображение мира. Особенно важно, что норма вновь зависела от политического центра. Изменение линии партии меняло допустимую интерпретацию прошлого. Внешний по отношению к государству нравственный суд объявлялся враждебным пережитком.

После революции Церковь пережила массовые репрессии, закрытие храмов и монастырей, конфискации, расколы и административное давление. История гонений 1918–1941 годов подробно отражена в церковных и государственных источниках. ^[12] Но уничтожение инфраструктуры не уничтожило традицию. Богослужение продолжалось в оставшихся храмах и частных домах. Вера передавалась в семьях, через личную молитву, память о священниках и сохранённые иконы. Новомученики стали свидетельством того, что основание может существовать без государственной поддержки. Непрерывность обнаружилась не в отсутствии разрыва внешних форм, а в способности общины восстановить их, когда давление ослабло. Если бы традиция была только государственным учреждением, она исчезла бы вместе с дореволюционным порядком.

В годы Великой Отечественной войны государственная политика в отношении Церкви изменилась. Были восстановлены отдельные структуры, открыты храмы, избран патриарх. Этот поворот имел практические и политические причины, но одновременно показал устойчивость исторической памяти. Язык Родины, жертвы и защиты предков оказался ближе обществу, чем абстрактный классовый универсализм. Государство обратилось к образам, которые соединяли советскую современность с более глубокой историей. Возвращение было ограниченным и не отменило последующего контроля. Но оно показало: даже после десятилетий официального безбожия христианский слой культуры оставался ресурсом общественного единства.

Празднование тысячелетия Крещения Руси в 1988 году стало поворотной точкой. Встреча руководства СССР с церковными иерархами, возвращение святынь и широкие торжества обозначили отход от прежней атеистической политики. ^{[2; 13]} После распада СССР началось быстрое восстановление храмов, монастырей и образования. Православие вернулось в публичное пространство, а Крещение Руси стало государственной памятной датой. Но внешнее возрождение оказалось быстрее внутреннего. Возникает трудный вопрос: восстановлена ли общность вместе с восстановленными стенами? Человек может поддерживать строительство храма и продолжать воспринимать веру только как знак национальной принадлежности. Поэтому постсоветское возвращение стало не завершением, а новым этапом принятия или формализации основания.

8. Современное неоязычество: возвращение или производство прошлого

Современное неоязычество нельзя автоматически отождествлять с религией восточных славян X века. Между древними культами и нынешними общинами отсутствует доказанная непрерывная институциональная передача. Современные движения обращаются к археологии, фольклору, летописям, сравнительной мифологии, эзотерике и авторским текстам. ^{[14; 15; 16; 17]} Слово «возрождение» выражает самопонимание последователей, но не решает исторического вопроса. Человек может искренне стремиться восстановить веру предков, однако искренность не создаёт недостающей цепи передачи. Поэтому точнее говорить о реконструкции. Это не обязательно обвинение в обмане. Реконструкция возможна в науке, искусстве и религиозной жизни. Но её результат должен честно отличаться от документально непрерывной традиции.

Неоязыческая среда включает разные пантеоны, обряды, календари и представления о Боге. Одни направления политеистичны, другие склоняются к единобожию, пантеизму или эзотерической философии. Нет текста, который признавался бы всеми общинами окончательной нормой. ^{[14; 15]} Отсутствует и единый институт, способный разрешить спор. Если две группы по-разному понимают Перуна, происхождение славян или содержание обряда, над ними нет общего собора или признанной преемственной иерархии. Это создаёт свободу и разнообразие, которые сами участники могут считать достоинством. Но с точки зрения общественной функции возникает проблема ответственности. Невозможно быстро определить, кто вправе говорить от имени движения и какие идеи являются отклонением, а какие – новой допустимой версией.

Понятие «изобретённой традиции» описывает практики, которые оформляются сравнительно недавно, но устанавливают символическую связь с древним прошлым. Оно не обязательно означает сознательную ложь. Новая община может искренне воспринимать созданный обряд как восстановление утраченного. ^[18] Проблема начинается там, где стирается граница между источником и творчеством. Современный текст объявляется древним знанием, авторская система – непрерывной верой народа, а поздний символ – доказательством тысячелетнего института. Древность даёт сильный символический капитал. Человек принимает не просто идею современного лидера, а якобы голос предков. Поэтому прозрачность происхождения учения становится вопросом не только науки, но и безопасности религиозной свободы самого последователя.

В традиционной религии проповедь лидера можно сопоставить с каноном, соборными решениями и мнением других институтов. В авторской реконструкции один человек способен одновременно выбирать источники, толковать их, объявлять себя жрецом и определять признаки истинного последователя. Возникает замкнутый круг. Учение доказывает полномочия лидера, а лидер удостоверяет подлинность учения. Чем меньше независимых ограничителей, тем выше риск, что религиозная форма будет подчинена личной власти. Это не значит, что каждый неоязыческий лидер злоупотребляет положением. Но структура снижает стоимость такого злоупотребления. Именно поэтому источниковая неопределённость имеет функциональное значение. ^{[18; 19]}

В современной языческой среде могут сосуществовать любовь к природе, историческая реконструкция, семейные обряды, этнический национализм, эзотерика, культ силы и коммерческие практики. Нельзя переносить все эти признаки на каждую общину. ^{[14; 16; 17]} Риск состоит в проницаемости границ. Участник может прийти через ремесло или праздник, затем принять религиозную идентичность, а позднее – политическое толкование происхождения и врага. Исследования новых религиозных движений показывают, что конверсия меняет не только набор убеждений, но и способ интерпретации собственной биографии и общества. ^{[19; 20]} Сетевая «культовая среда» сохраняет тексты, символы и маршруты перехода между разными группами даже без единой организации. ^[21] Поэтому децентрализация не всегда означает отсутствие идеологической связи.

Почитание предков может быть мирной формой семейной памяти. Оно становится политическим механизмом, когда происхождение объявляется источником особых прав, а кровь – критерием духовной полноценности. В этой точке религия рода противостоит христианской универсальности. Человек ценен уже не потому, что создан Богом, а потому, что принадлежит к правильной линии происхождения. Сосед иной веры или этничности оказывается не участником общей судьбы, а поздним пришельцем. Не всякое родноверие приходит к такой схеме. Но исторические исследования фиксируют пересечения части славянского неоязычества с националистическими, расовыми и антимигрантскими идеями. ^{[16; 17]}

Каждая реконструкция создаёт собственную версию древности. Для одной общины высшей ценностью будет общеславянское единство, для другой – отдельная этническая нация, для третьей – северная или «арийская» традиция, для четвёртой – личная магическая практика. В результате общее прошлое дробится. История России после Крещения может быть объявлена временем порабощения «настоящего народа», а различные этнические группы получают собственные рассказы о насильственно отнятой вере. Фрагментация возникает не потому, что каждый неоязычник сознательно хочет разрушить государство. Она заложена в отсутствии общего нормативного центра, способного связать конкурирующие версии прошлого. Там, где каждая группа создаёт собственную древность, политическое единство остаётся внешним договором.

Российское право защищает законное индивидуальное и совместное исповедание любой религии. Неоязыческие общины не могут признаваться опасными только на основании богословской оценки или исторической слабости их учения. ^{[22; 23]} Но равенство перед законом не означает обязанности государства подтверждать одинаковую историческую укоренённость всех движений. Регистрация юридического лица свидетельствует о законности организационной формы, а не о достоверности заявленной преемственности. Особая осторожность нужна при государственном продвижении лидеров и включении реконструкций в образовательные программы как представителей «древней традиционной веры». В таком случае государство не обнаруживает готовый институт, а может само помочь создать нового религиозно-политического субъекта. Такая осторожность особенно важна там, где исследовательское описание переходит в рекомендации о государственном продвижении и включении представителей движения в культурные и образовательные программы: подобные рекомендации действительно содержатся в проекте ИЭА РАН и потому требуют самостоятельной общественно-политической оценки. ^[14]

Ни один из приведённых аргументов не даёт права объявить всех неоязычников экстремистами, националистами или сатанистами. Конкретная правовая оценка требует анализа текстов, структуры, финансирования, связей и действий конкретной организации. Сходство символов также недостаточно. Руны, воинские образы и обращение к природе могут использоваться в разных контекстах. Необходимо доказывать причинную связь между учением и противоправным действием. Тем более нельзя приписывать внешнее управление только потому, что движение использует зарубежные идеи или поддерживает международные контакты. Требуются данные о координации, финансировании и поставленных задачах. Структурная восприимчивость – основание для исследования, а не для приговора.

9. Украина: церковный раскол и конструирование «Антироссии»

Киев занимает центральное место в истории Крещения Руси. Именно с Киевом летописная традиция связывает князя Владимира, крещение жителей и начало церковной организации. Это наследие относится к истории современных России, Украины и Белоруссии, поскольку все они выросли из более древнего пространства, которое не совпадало с нынешними границами. ^{[2; 5]} Попытка объявить Киевскую купель исключительной собственностью одного современного государства неизбежно переносит политическую карту XXI века в X век. Но столь же ошибочно отрицать особое значение Киева для украинской национальной памяти. Общность наследия не означает отсутствия разных современных субъектов. Именно поэтому Крещение Руси стало предметом не только церковного почитания, но и борьбы за историческое происхождение. Тот, кто получает исключительное право истолковывать Киев, получает сильный аргумент в споре о том, кто является наследником древней Руси и где находится центр этой истории.

Национальные историографии часто строятся через отбор. Одни события выдвигаются в центр, другие объявляются чужими или вторичными. В украинском национальном нарративе Киевская Русь нередко представляется прежде всего украинским государством, а северо-восточное продолжение – позднейшим присвоением имени и наследия. Российская традиция, напротив, подчёркивает преемство единого древнерусского народа и рассматривает политическое разделение как последующее историческое явление. Спор затрагивает не только факты, но и значение слов «Русь», «русский», «украинский» и «наследник». ^{[35; 42]} Для настоящей статьи важно не разрешить всю историографическую дискуссию одним лозунгом, а показать механизм. Общее крещальное наследие перестаёт соединять, когда оно делится как имущество: Киев объявляется собственностью одной национальной истории, а другая сторона – похитителем. Священная память превращается в инструмент взаимного исключения.

Украинские церковные разделения XX века были тесно связаны с государственным и национальным строительством. После революций, войн и распада империй возникали движения за церковную самостоятельность, которые видели в собственной юрисдикции подтверждение политической субъектности. Такой запрос не сводится к одной внешней интриге. Для части украинского общества независимая церковь была естественным продолжением независимого государства. Для другой части единство с Московским патриархатом оставалось выражением канонической и исторической преемственности. Проблема возникает, когда церковная принадлежность становится обязательным тестом политической лояльности. Тогда вопрос о таинствах, рукоположениях и канонах решается не церковным согласием, а логикой национальной мобилизации. Раскол начинает воспроизводить политическую границу внутри одной веры.

В декабре 2018 года в Киеве состоялся объединительный собор, на основе которого была создана Православная церковь Украины. В январе 2019 года Константинопольский патриархат предоставил ей Томос об автокефалии. В тексте Томоса это решение объясняется задачей исцеления длительных разделений и правом исторической Киевской митрополии на церковное самоуправление в независимом государстве. ^[28] Русская Православная Церковь оценила действия Константинополя иначе. Она указала на отсутствие канонических рукоположений у части иерархии новой структуры, нарушение границ Украинской Православной Церкви и легализацию раскола без покаяния. ^[29] Автокефалия ПЦУ не получила общего признания всех Поместных Православных Церквей. Её признали Константинопольская, Александрийская, Элладская и Кипрская Церкви, тогда как ряд других Церквей сохранил общение с Украинской Православной Церковью и не признал новую структуру. В 2019 году Православная Церковь в Америке также заявила, что воздерживается от признания ПЦУ. ^[49] Поэтому научно-публицистический текст обязан представить спор как спор. Для сторонников ПЦУ Томос является восстановлением канонического порядка и освобождением от внешнего управления. Для Русской Церкви – актом, углубившим раскол. Выдавать одну позицию за общепризнанный факт значило бы повторить политизацию, которую мы анализируем.

Создание ПЦУ происходило при активном участии украинского государства. Президент Пётр Порошенко публично связывал Томос с независимостью страны, участвовал в международных переговорах и присутствовал при передаче документа. Сам Томос был передан не только предстоятелю новой Церкви, но и президенту как представителю государства. ^[28] Политическое участие не доказывает недействительность церковного решения. В истории автокефалий государственные интересы неоднократно пересекались с церковными. Однако оно меняет общественную функцию структуры: принадлежность к ней начинает восприниматься как знак правильной национальной позиции. Переходы общин из одной юрисдикции в другую проходили по-разному. Были добровольные решения, имущественные споры, конфликты вокруг состава собраний и случаи физического противостояния. Для серьёзного анализа нельзя объединять все эпизоды одним словом «захват» или, наоборот, считать любой переход свободным только на основании оформленного протокола. Главный риск состоит в появлении государственно предпочтительной формы православия. Когда политическая власть определяет, какая церковная принадлежность соответствует национальной безопасности, внутренний канонический спор превращается в административную процедуру.

20 августа 2024 года Украина приняла Закон № 3894-IX «О защите конституционного строя в сфере деятельности религиозных организаций». Он запрещает деятельность Русской Православной Церкви на территории Украины и предусматривает процедуру прекращения религиозных организаций, признанных с ней аффилированными. Закон устанавливает признаки аффилированности, порядок исследования, предписания об устранении нарушений и последующее обращение в суд. ^[30] Украинское государство обосновывает эти меры национальной безопасностью в условиях войны. В официальном ответе специальным процедурам ООН подчёркивается равенство зарегистрированных организаций перед законом и необходимость защиты от структур, связанных с государством-агрессором. ^[33] Одновременно Управление Верховного комиссара ООН по правам человека в докладе за 2024 год назвало введённые ограничения несоразмерными праву на проявление религии или убеждений. Специальные докладчики ООН в мае 2025 года также выразили опасения относительно возможного принуждения общин к смене принадлежности, прекращения юридических лиц и применения широких критериев безопасности. ^{[31; 32]} Эти оценки не означают, что вся деятельность украинских властей уже признана незаконной международным судом. Но они показывают существование серьёзной правовой проблемы. Борьба с конкретным содействием агрессии должна опираться на доказательства действий, а не превращать историческую или каноническую связь в автоматическую коллективную вину.

В условиях войны церковная юрисдикция всё чаще воспринимается не как внутренний вопрос православия, а как знак цивилизационного выбора. Связь с Москвой маркируется как подозрительная, а переход в ПЦУ – как завершение духовной независимости. Так политическая граница переносится внутрь общей купели. Человек оказывается вынужден выбирать не только между двумя церковными структурами, но между двумя версиями прошлого. В одной Киевская митрополия принадлежит общей Руси, в другой связь с Москвой является исторической аномалией или формой подчинения. Разрыв церковного общения закрепляет разрыв памяти. Даже если политический конфликт будет урегулирован, поколения, воспитанные в противоположных церковно-исторических нарративах, будут по-разному отвечать на вопрос, кого они считают своими предками и какое Крещение празднуют.

Термин «Антироссия» вошёл в официальный российский политический язык как обозначение проекта, в котором украинская идентичность строится через обязательное противопоставление России. В статье Президента России «Об историческом единстве русских и украинцев» этот проект связывается с отказом от общей истории и превращением Украины в враждебный России плацдарм. ^[35] Для аналитической работы термин нуждается в ограничении. Он не может означать всех граждан Украины, украинский язык или сам факт существования независимого украинского государства. Иначе категория превращается в ярлык, исключающий возможность различать людей, взгляды и исторические процессы. Под «Антироссией» в настоящем тексте понимается модель идентичности, при которой украинская субъектность считается неполной до тех пор, пока не отвергнуты общая древнерусская история, церковное единство, культурная близость и русский язык. В такой модели близость воспринимается не как ресурс, а как угроза. Церковный раскол является одним из механизмов этой модели, но не единственной причиной конфликта. Экономические, военные, международные и внутриполитические факторы нельзя растворять в религиозной схеме.

Современное украинское неоязычество развивалось в нескольких направлениях. РУН-вера, созданная Львом Силенко в диаспоре, предложила авторское учение и священный текст «Мага Вира». Другие направления строились вокруг многобожия, фольклора, магической практики или экологической духовности. ^{[25; 26]} Исследователи рассматривают украинское неоязычество не только как религию природы, но и как альтернативное видение нации. В нём дохристианское прошлое способно выступать источником особой украинской субъектности, более древней и якобы более подлинной, чем общая христианская история Руси. ^{[25; 26]} Это не означает, что все украинские язычники участвуют в антироссийской политике. Некоторые движения обращались к панславизму, другие были сосредоточены на культурной реконструкции. ^[27] Но сама возможность построить нацию через возвращение к «собственным богам» создаёт удобный инструмент отделения от общей купели. Когда христианизация описывается исключительно как чужое насилие, тысячелетняя история православной Украины становится историей оккупации. Возвращение к язычеству получает не только религиозный, но и политический смысл – восстановление народа, якобы скрытого под христианским слоем.

Тезис о целенаправленном насаждении неоязыческих и иных антихристианских культов на Украине нельзя вводить как готовый факт без отдельной доказательной базы. Распространение движения, его совпадение с националистической риторикой или использование древних символов ещё не доказывают единого центра управления. Проверка должна идти по конкретным каналам. Необходимо изучать государственные и негосударственные гранты, образовательные программы, фестивали, музейные концепции, медиапроекты, связи организаций с политическими структурами и зарубежными фондами. В каждом случае нужно установить не просто поддержку культуры, а продвижение религиозной модели именно как альтернативы христианству. Следует различать самостоятельный рост новой религиозности и целенаправленную культивацию. Современный рынок духовности сам по себе способен распространять язычество, эзотерику и оккультизм через интернет и коммерческие продукты. Государственная политика может использовать уже возникшую среду, не создавая её с нуля. Рабочая гипотеза состоит в том, что антихристианские проекты могут быть функционально полезны для разрыва общей русско-украинской памяти. Но вывод о конкретном управлении допустим только после обнаружения финансирования, координации, поставленных задач и измеримого эффекта.

Военная среда во многих странах обращается к древним символам, рунам, образам предков и героической смерти. Такая символика может выполнять психологическую функцию, не превращая подразделение в религиозную общину. Но существует граница, за которой образ воина становится самостоятельной сакральной моделью. Кровь, земля, происхождение и победа получают высшую ценность. Смерть понимается не как трагическая жертва, требующая нравственного оправдания, а как путь к соединению с родом и воинским бессмертием. Христианское понимание войны также способно быть искажено и подчинено культу силы. Поэтому сопоставлять следует не эмблемы, а внутреннюю норму: является ли сила служением и вынужденной защитой или сама становится доказательством правоты. Анализ конкретных украинских формирований требует отдельной медиафорензики и источников. Символика отдельных участников не может переноситься на все Вооружённые силы Украины или на всё общество.

Украинский опыт показывает, как быстро общая религиозная история может стать предметом политического раздела. Для этого не обязательно запретить Крещение Руси. Достаточно изменить его субъект: объявить купель общей только по названию, но фактически закрепить её за одной национальной версией. Россия не должна отвечать на этот вызов зеркальным принуждением. Если православие превращается только в обязательную государственную маркировку, оно теряет способность быть свободно принятым основанием и воспроизводит ту же политизацию веры. Урок состоит в необходимости живой традиции, исторической грамотности и уважения к свободе совести. Формальный патриотизм не удерживает общество от раскола, если люди не понимают, почему общая история имеет для них личный смысл. Наконец, Украина не должна описываться как однородный враждебный субъект. Миллионы людей сохраняют разные религиозные и культурные связи. Критика проекта идентичности не должна превращаться в отрицание достоинства народа.

10.Языческое мышление в кино и массовой культуре

Массовая культура влияет не только прямыми призывами. Фильм или сериал может не называть себя религиозным, но предлагать зрителю готовую модель мира: откуда приходит истина, что делает человека избранным, можно ли обращаться к духам, как различаются добро и зло. Поэтому предмет анализа – не наличие фольклорных персонажей само по себе. Сказка, фэнтези и историческая драма имеют право использовать миф. Вопрос возникает тогда, когда одна и та же мировоззренческая логика постоянно воспроизводится как естественная и привлекательная. Исследования медиа исходят из взаимного влияния: общество формирует экранные сюжеты, а экранные представления затем воздействуют на восприятие социальных институтов, религии и семьи. ^[41] Нельзя измерить эффект одного фильма без исследования аудитории, но можно описать повторяющийся нарратив.

Первый признак языческого нарратива – судьба, определяемая происхождением. Герой избран не потому, что сделал нравственный выбор, а потому, что принадлежит к особой крови, роду или линии древних существ. Второй признак – сакрализация природы и безличной энергии. Мир оказывается населён силами, которые можно направлять с помощью знания. Магия становится нейтральной технологией, а различие добра и зла заменяется правильным или неправильным использованием силы. Третий признак – спасение через раскрытие внутреннего потенциала. Герой не кается и не принимает дар извне, а обнаруживает скрытую божественность в себе. В сочетании с культом победы такая схема легко превращает доминирование в знак подлинности. Ни один из признаков по отдельности не делает произведение антихристианским. Значение имеет их соединение и место в сюжете.

Наиболее эффективная мировоззренческая замена не всегда спорит с христианством. Иногда она просто создаёт мир, в котором христианская интерпретация отсутствует. Исторический герой живёт среди храмов, но никогда не молится; смерть объясняется энергией; зло – психологической травмой; чудо – скрытой способностью. Так зритель привыкает к картине, где Церковь является декорацией, а реальные ответы приходят из магии, психологии или древнего культа. Прямого оскорбления нет, поэтому изменение остаётся почти незаметным. Отсутствие само по себе не доказывает умысла авторов. Художественное произведение не обязано включать все мировоззрения. Но систематическое исчезновение христианского смысла из исторически христианской среды становится культурным фактом, который можно обсуждать.

Современная массовая культура часто переопределяет ведьму, шамана, медиума или мага. Прежний опасный посредник между человеком и неизвестными силами превращается в терапевта, мудрого наставника или защитника природы. При этом проблема контакта с духами заменяется вопросом намерения. Если персонаж добр, его ритуал автоматически считается безопасным. Магическая практика теряет религиозный контекст и выглядит как особая психотехника. Исследователи современной «оккультуры» описывают широкую нормализацию эзотерических образов в популярной культуре, искусстве и повседневности. ^{[38; 39]} Художественный образ не равен реальному культу, но он снижает культурный барьер перед соответствующей лексикой и практикой.

Другой устойчивый сюжет строится на противопоставлении свободного героя и репрессивного религиозного института. Священнослужитель изображается лицемером или фанатиком, догмат – запретом мыслить, а освобождение происходит через нарушение традиционной нормы. Критика церковных злоупотреблений сама по себе необходима и может быть христианской по духу. Проблема возникает, когда отрицательный персонаж становится единственным возможным образом Церкви, а оккультное или языческое знание – единственным пространством честности. Так зрителю предлагают не аргумент, а эмоциональную карту. Он ещё не принял никакого учения, но уже знает, кому сочувствовать. Позднее мировоззренческий выбор будет восприниматься как продолжение привычного сюжета.

В детском контенте религиозная нормализация действует через игру. Заклинание, вызов духа, гадание и магический договор становятся частью приключения. Ребёнок не изучает доктрину, а усваивает эмоциональный жест: тайное знание интересно, взрослый запрет смешон, ритуал является способом получить контроль. Особенно значим образ симпатичного монстра или демона. Сам по себе он может учить состраданию к непохожему. Но при постоянном использовании стирается различие между состраданием к личности и нормализацией разрушительного образа. Родитель оказывается перед сложной задачей. Простое запрещение усиливает привлекательность скрытого мира. Необходим совместный разбор сюжета: откуда персонаж получает силу, почему ему доверяют, каковы последствия и чем милосердие отличается от отмены добра и зла.

Для анализа полезно задавать несколько простых вопросов. Кто внутри сюжета обладает истиной и почему? Получена ли сила как дар, унаследована по крови или добыта ритуалом? Требуется ли от героя нравственное изменение или только принятие собственной исключительности? Далее следует посмотреть, как изображены жертва, власть и враг. Может ли герой признать вину? Существуют ли поступки, которые нельзя оправдать целью? Является ли противник человеком или только носителем чужой природы? Наконец, важно место христианства. Оно отсутствует, является декорацией, выступает репрессивной силой или предоставляет собственный ответ? Такой анализ не устанавливает намерения режиссёра, но показывает внутреннюю семантику произведения.

Из критики не следует требование запретить фэнтези, миф или изображение магии. Культура, которую защищают только запретами, признаёт собственную творческую слабость. Нельзя также приписывать авторам скрытую операцию без материалов о замысле, финансировании и координации. Один и тот же сюжет может возникать из моды, коммерческого расчёта, личного интереса или сознательной проповеди. Задача христианской культуры шире разоблачения. Она должна создавать современные образы свободы, жертвы, любви и преображения, способные говорить с человеком понятным языком. В противном случае зрителю оставляют выбор только между моральным назиданием и яркой языческой мифологией.

11.Гражданская» эзотерика: нормализация лексики и практик

Мировоззрение часто входит в жизнь через слова. Сначала человек использует выражение шутливо: «плохая карма», «не та энергетика», «Вселенная послала знак». Затем метафора становится привычным объяснением событий. Слово переносит скрытую модель мира. «Карма» предполагает особую причинность поступков и перерождений, «энергия человека» – представление о невидимой субстанции, «Вселенная посылает» – безличный разумный космос. В бытовой речи содержание размыто, но направление сохраняется. Повторение создаёт ощущение нейтральности. Когда термин встречается в рекламе, психологии, корпоративном обучении и разговоре друзей, религиозное происхождение перестаёт замечаться. Следующий шаг – интерес к практике, которая обещает работать с уже принятой картиной.

Современный словарь включает «ауру», «чакры», «высокие вибрации», «поток», «манифестацию желаний», «родовые программы», «прошлые жизни», «обнуление» и «ресурсное состояние». Не все эти слова имеют одинаковое происхождение и содержание. Часть терминов пришла из индийских религиозно-философских систем, часть – из западного оккультизма, часть – из популярной психологии и коучинга. В массовом употреблении они соединяются в общий язык индивидуальной духовности. Главная особенность этого языка – отсутствие чёткой принадлежности. Человек может использовать элементы нескольких традиций, не считая себя последователем ни одной. Именно поэтому новая сакральность воспринимается не как религия, а как «обычная жизнь».

Нормализация обычно проходит несколько ступеней. Сначала термин появляется как яркая метафора. Затем его начинают использовать для описания психологического состояния. После этого связанная практика предлагается как безобидная техника самопомощи. На следующем этапе человек знакомится с учением, которое объясняет действие техники. Медитация связывается с чакрами, семейная проблема – с кармой рода, желание – с «законом Вселенной». Религиозное содержание возвращается после того, как первоначальная настороженность уже снята. Эта последовательность не является неизбежной. Многие люди останавливаются на метафоре или упражнении. Но сам канал перехода существует и должен быть прозрачен. Человек вправе знать, где заканчивается психологическая техника и начинается религиозная картина мира.

Популярная психология создаёт особенно удобную оболочку для эзотерики. Профессиональные термины о травме, границах и эмоциях соединяются с кармой, реинкарнацией, энергетикой и «памятью рода». Научная лексика придаёт практике видимость доказанности, а эзотерическая часть обещает простое объяснение сложной биографии. Человек получает ответ, который одновременно звучит психологически и выводит проблему в мистическое пространство. Риск состоит не только в ложной теории. Клиент может не понимать, что его постепенно вовлекают в религиозную систему. Поэтому специалист обязан честно обозначать происхождение метода, доказательную базу и границы компетенции. Сходный механизм описывается в исследованиях современной оккультуры: религиозные и эзотерические элементы входят в повседневность через психологию, медиа и коммерческие практики, не предъявляя себя как отдельное исповедание. ^{[38; 39; 40]}

Йога особенно ясно показывает необходимость различения. Современный человек может выполнять отдельные позы как физические упражнения и не принимать никакой религиозной доктрины. Нельзя объявлять каждого посетителя фитнес-клуба индуистом. Но столь же неверно считать весь исторический комплекс йоги нейтральной гимнастикой. ЮНЕСКО описывает йогу как традицию индийской культуры, включающую позы, медитацию, контролируемое дыхание, словесное пение и техники самореализации. ^[36] Современная йога стала глобальным продуктом благодаря адаптации к ценностям массового рынка и запросам на здоровье, саморазвитие и благополучие. Исследователи отмечают переход от элитарных и контркультурных систем к популярным коммерческим формам. ^[37] Поэтому оценивать следует конкретную программу. Физическая растяжка, дыхательная гимнастика, мантра, религиозная медитация и учение об освобождении – разные элементы. Человек должен понимать, какие из них ему предлагают и с какой целью.

Мода распространяет мировоззрение раньше учения. Одежда, музыка, интерьер, изображения Будды или индуистских божеств, ароматические практики и язык «осознанности» создают положительный эмоциональный фон. Эта среда связывается со здоровьем, молодостью, экологичностью и социальным успехом. Религиозное происхождение элементов выносится за скобки, а критика воспринимается как нападение на свободу человека заботиться о себе. Коммерческая форма делает практику особенно доступной. Она не требует обращения или изучения догматики. Достаточно купить абонемент, курс или набор предметов. Но потребительская простота не отменяет мировоззренческого содержания, если оно включено в программу. Задача критики – не бороться с ковриками и растяжкой, а возвращать прозрачность. Человек должен отличать физическую пользу от принятия чужой антропологии.

Медитация, практики «энергетического баланса» и элементы йоги входят в программы корпоративного благополучия, школы и учреждения. Они представляются универсальными технологиями снижения стресса. Проблема возникает, если участие фактически обязательно или религиозное происхождение скрыто. Сотрудник может не хотеть произносить мантру или выполнять жест с сакральным значением, но опасаться выглядеть отсталым и нелояльным. Светская организация должна обеспечивать мировоззренческую прозрачность. Метод следует описывать точными словами, отделять доказанные оздоровительные элементы от религиозных и предоставлять реальную альтернативу без санкций. Такой подход защищает не только христиан. Он одинаково важен для мусульман, иудеев, буддистов, атеистов и последователей самой йоги, которые также заинтересованы в честном представлении традиции.

За разнообразием практик просматривается общая модель: человек сам собирает духовность из понравившихся элементов. Истинным считается то, что «отзывается», помогает почувствовать ресурс или подтверждает личный опыт. Внешний авторитет ослабевает. Община, канон и долг воспринимаются как ограничения, а духовность – как индивидуальный сервис. Бог, энергия, психология и магия соединяются по потребности пользователя. Так возникает потребительская сакральность. Она кажется противоположностью традиционного язычества, но воспроизводит его фрагментирующую сторону: каждый человек получает собственный пантеон и собственную норму. Христианская критика здесь направлена не против личности, а против замыкания личности на себе. Если внутреннее чувство является высшим судом, человек теряет возможность отличить откровение от самообмана.

Иностранное слово не обращает человека в другую религию. Физическое упражнение не становится ритуалом только из-за исторического происхождения. Художественный интерес к мифу не равен исповеданию. Граница проходит по смыслу и функции. Каков источник силы? Как понимается человек? Какова конечная цель практики? Предлагается ли связь с божествами, духами, кармой, перерождением или освобождением? Требуется ли принять особую картину мира? Такая проверка позволяет избежать двух крайностей. Первая объявляет любую культурную форму опасным культом. Вторая считает религией только официально зарегистрированную организацию и не замечает мировоззрение в повседневной практике. Точная критика сильнее паники. Она даёт человеку возможность свободно и осознанно решить, что именно он принимает.

12.Возвращение к племенам как современная политическая технология

Современный человек живёт в сложном обществе, где принадлежность размыта, а личная ответственность тяжела. Племенная модель предлагает простой ответ: ты уже значим по происхождению, твои враги известны, а твоя миссия задана предками. Она также объясняет неудачу действиями чужой группы. Не требуется исследовать собственные ошибки, если все поражения являются следствием тысячелетнего порабощения. Историческая обида становится источником достоинства. Наконец, племенная идентичность соединяет политику и сакральность. Борьба за власть превращается в восстановление естественного порядка, а компромисс – в измену крови. Именно поэтому подобные модели удобны для мобилизации.

Ключевой приём состоит в создании золотого века. До принятия чужой веры народ якобы жил в гармонии, обладал тайным знанием и высокой культурой. Затем внешняя сила уничтожила традицию и заставила забыть себя. Современный последователь получает роль потомка побеждённых. Его личные трудности включаются в большую историю унижения. Возвращение к культу предков становится не частным религиозным выбором, а актом восстановления справедливости. Так христианизация может описываться исключительно как насилие. Реальные конфликты, принуждение и длительность процесса нуждаются в исследовании, но исчезает всё, что не поддерживает схему: предшествующее присутствие христиан, внутренние причины выбора, культурная консолидация и собственное развитие христианской Руси.

Если происхождение становится высшей ценностью, гражданское единство ослабевает. Каждая группа ищет подтверждение своей автохтонности и право на особый статус. Сосед превращается в потомка пришельцев, захватчиков или носителей чужого культа. Общая история распадается на конкурирующие истории жертв. Каждая требует признания собственной боли и часто не признаёт боль другого. Государство остаётся внешней рамкой, внутри которой группы временно сдерживают взаимное недоверие. Неоязыческая реконструкция может усиливать этот процесс, если связывает религию с кровью и землёй. Но племенная логика возможна и под христианской символикой. Поэтому защита Крещения Руси требует критики не только чужого, но и собственного этнического идолопоклонства.

Православие можно превратить в знак племенного превосходства. Тогда Христос становится символом «нашей цивилизации», а Евангелие уступает место культу силы, государства и происхождения. Такой ответ формально противостоит язычеству, но воспроизводит его структуру. Народ объявляется почти биологически святым, собственное насилие оправдывается принадлежностью, а иное происхождение воспринимается как недостаток. Христианство не позволяет обожествить русский народ. Особая историческая ответственность не равна нравственной безошибочности. Государствообразующая роль создаёт обязанность служить целому, а не право унижать соседей. Поэтому линия защиты проходит не между русским племенем и другими племенами, а между универсальным основанием и любой попыткой сделать кровь высшей истиной.

Россия может сохранять общую историю без стирания различий. Православие имеет особую роль в формировании государства и культуры, но рядом с ним веками живут ислам, буддизм, иудаизм и другие религиозные традиции. Федеральный закон № 125-ФЗ прямо соединяет признание особой роли православия с уважением к религиям, составляющим историческое наследие народов России. ^[23] Христианское основание здесь действует не как требование всем стать православными, а как исторический источник представления о надплеменном целом. Государство обязано обеспечивать равенство граждан и свободу совести. Общая гражданская идентичность должна строиться вокруг ответственности за страну, закон, историческую память и достоинство человека. Она становится прочной, когда различия не превращаются в независимые сакральные государства внутри государства. Указ № 809 о традиционных духовно-нравственных ценностях также связывает политику не с одной этничностью, а с жизнью, достоинством, семьёй, служением Отечеству, исторической памятью и единством народов России. ^[24]

13.Как каждый россиянин участвует в Крещении Руси сегодня

Каждый гражданин России живёт внутри истории, которую Крещение глубоко изменило. Язык, календарь, искусство, право, города, семейная память и представление о милосердии несут след христианской традиции даже там, где человек не является верующим. Это не означает наследственной обязанности исповедовать православие. Вера не передаётся автоматически вместе с паспортом. Но отношение к наследию также является выбором: его можно изучать, уважать, искажать или сознательно разрушать. Участие в Крещении Руси сегодня означает участие в судьбе общего основания. Человек поддерживает его не только церковным обрядом, но и отказом превращать историю в оружие племенной ненависти.

Для православного человека участие имеет прямой смысл: жить в соответствии с собственным Крещением. Цивилизационная гордость не заменяет молитву, покаяние, Евхаристию и служение ближнему. Особенно опасно использовать православие как оправдание ненависти. Крещение Руси собирало разные земли вокруг общей истины; превращённое в племенной знак, оно начинает разъединять. Верность требует знания. Человек, не знакомый с Писанием, богослужением и учением Церкви, легко заменяет христианство политическими лозунгами, суеверием или бытовой магией. Наконец, вера должна быть видна в ответственности: в семье, труде, милосердии, защите Родины и способности признавать собственную неправоту.

Мусульманин, буддист или иудей не обязан принимать православное богословие, чтобы понимать историческое значение Крещения Руси. Уважение к общему наследию не требует отказа от собственной веры. Напротив, устойчивое межрелигиозное общество предполагает, что каждая община честно сохраняет себя и одновременно признаёт вклад соседа. Историческая роль православия не должна использоваться для вытеснения других традиционных религий. Общая задача – не допустить превращения религии в инструмент этнического сепаратизма. Там, где вера оправдывает ненависть к другим народам России, она перестаёт служить миру независимо от своего названия. Участие состоит в совместной защите страны, семьи, нравственного достоинства и свободы совести.

Неверующий человек вправе не принимать религиозные утверждения. Но научная и гражданская честность требуют отличать личное неверие от отрицания исторического факта. Христианство сыграло огромную роль в становлении письменности, культуры, искусства, нравственного языка и государственности Руси. ^[2] Признание этого вклада не является церковной проповедью и не ограничивает свободу атеиста. Неверующий гражданин также заинтересован в защите свободы совести. Государство, которое сегодня принуждает к одной вере, завтра может принуждать к безбожию или иной идеологии. Его участие в наследии Крещения может выражаться в сохранении памятников, честном преподавании истории, уважении к верующим и отказе от антирелигиозной карикатуры.

Россия является светским государством. Это означает отделение религиозных объединений от государства и равенство перед законом, а не обязанность государства забыть собственную историю. ^{[22; 23]} Государство должно защищать свободу законного исповедания, пресекать конкретные нарушения и не устанавливать истинность религии. Одновременно оно вправе учитывать историческую роль православия и сотрудничать с традиционными конфессиями в общественно значимых сферах. Особая осторожность необходима при взаимодействии с новыми движениями. Юридическая регистрация не должна превращаться в государственное подтверждение древности и истинности авторской реконструкции. Наконец, государство не должно административно производить церковное единство. Украинский опыт показывает, что предпочтительная юрисдикция быстро превращает религиозную принадлежность в тест лояльности.

Школа и культура должны возвращать человеку способность понимать христианские коды собственной истории. Без этого древнерусская литература, архитектура, живопись и даже язык становятся набором непонятных форм. Необходимо учить различать первичный источник, научную реконструкцию и современное творчество. Такое различение защищает и от неоязыческой мифологии, и от примитивного отрицания дохристианского прошлого. Медиаграмотность должна включать мировоззренческий анализ: какие представления о человеке, судьбе, силе и добре скрыты внутри сюжета. Речь идёт не о цензуре, а о способности зрителя видеть больше изображения. Наконец, христианская культура обязана создавать новое. Невозможно сохранить основание, предлагая молодому человеку только запреты и музей. Традиция остаётся живой, когда способна говорить современным языком, не изменяя своему содержанию.

14.Заключение

До Крещения Русь обладала политическими союзами, торговыми связями, культурой и локальными культами. Но источники не показывают единой надплеменной религиозной системы, способной стать общим нормативным основанием государства. Христианство дало Руси Откровение, канон, церковную организацию и связь с более широким миром. Крещение стало началом длительной консолидации и усвоения новых этических категорий. ^[2] Это основание не отменило усобицы, расколы и преступления. Но оно дало язык, на котором распад был назван отступлением, а жертва – более высокой ценностью, чем победа. Во время политической раздробленности, нашествия и гонений Церковь сохраняла представление о целом. Сам факт последующего возрождения показывает, что традиция не была только приложением к государству.

Современное неоязычество не является доказанно непрерывным продолжением религии восточных славян. Оно создаёт множество реконструкций, основанных на фрагментарных источниках, научных гипотезах и авторском творчестве. Это не лишает человека права верить и не доказывает противоправности общины. Но отсутствие общего канона и независимого института толкования повышает роль лидера и облегчает соединение религиозной формы с политикой, коммерцией и этнической мобилизацией. ^{[14; 15; 16; 17; 19; 21]} Поэтому государственная терпимость должна отличаться от специальной исторической легитимации. Свобода совести защищает человека, но не обязывает государство объявлять всякую современную реконструкцию древней традицией.

Украинский конфликт показывает, как общее Крещение может быть превращено в предмет раздела. Церковная юрисдикция становится знаком национальной лояльности, а историческая преемственность – объектом административной проверки. Украинское неоязычество также даёт примеры построения альтернативной национальной идентичности через обращение к дохристианскому прошлому. Но тезис о централизованном насаждении культов требует самостоятельных доказательств и не должен подменяться совпадением символов. Категория «Антироссии» полезна только при точном употреблении: как обозначение проекта идентичности, основанного на обязательном отрицании общей истории, а не как характеристика украинского народа. Главный урок для России состоит не в зеркальном принуждении, а в укреплении живой веры, исторической грамотности и межрелигиозного мира.

Русь была крещена однажды. Но Русью Крещёной она остаётся только тогда, когда её люди признают над собой истину, превосходящую кровь, род, территорию, политическую выгоду и волю очередного правителя. Возвращение к племенам начинается не обязательно с установки идола. Оно начинается в тот момент, когда общая история объявляется чужой, происхождение становится выше достоинства человека, а каждая группа создаёт собственную древность и собственную правду. Крещение собирает различия вокруг истины. Языческая реконструкция собирает истину из различий. В первом случае народ получает основание, по которому может признать вину и восстановить утраченное единство. Во втором каждая группа получает возможность объявить свой фрагмент прошлого единственно подлинным. Участие каждого россиянина в Крещении Руси состоит не в формальном повторении события и не в принуждении к одинаковой вере. Оно состоит в ответственности за то, останется ли наша общая история основанием совместной жизни или вновь распадётся на враждующие культы происхождения, обиды и силы.

15.Источники и литература

Номера в тексте соответствуют позициям настоящего списка. Электронные адреса приведены по состоянию на 26 июля 2026 года.

1. Федеральный закон от 31.05.2010 № 105-ФЗ «О внесении изменения в статью 1.1 Федерального закона “О днях воинской славы и памятных датах России”». URL: https://www.kremlin.ru/acts/bank/31175

2. Артамонов Ю. А. Крещение Руси // Большая российская энциклопедия. 22.03.2024. URL: https://bigenc.ru/c/kreshchenie-rusi-65c793

3. Владимир (Василий) Святославич // Православная энциклопедия. URL: https://www.pravenc.ru/text/159104.html

4. Славянские религии // Православная энциклопедия. URL: https://www.pravenc.ru/text/2875361.html

5. Повесть временных лет по Лаврентьевскому списку // Руниверс. URL: https://old.runivers.ru/bookreader/book473898/

6. Православие // Большая российская энциклопедия: электронная версия. URL: https://old.bigenc.ru/text/3041090

7. Славяне // Большая российская энциклопедия. URL: https://bigenc.ru/wiki/%D0%A1%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D1%8F%D0%BD%D0%B5

8. Древняя Русь // Православная энциклопедия. URL: https://www.pravenc.ru/text/180439.html

9. Куликовская битва // Православная энциклопедия. URL: https://www.pravenc.ru/text/%D0%9A%D1%83%D0%BB%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B9%20%D0%B1%D0%B8%D1%82%D0%B2%D0%BE%D0%B9.html

10. Старообрядчество // Большая российская энциклопедия. URL: https://bigenc.ru/wiki/%D0%A1%D1%82%D0%B0%D1%80%D0%BE%D0%BE%D0%B1%D1%80%D1%8F%D0%B4%D1%87%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE

11. История Русской Православной Церкви по периодам // Православная энциклопедия. URL: https://www.pravenc.ru/rubrics/121794.html

12. Русская Православная Церковь в новейший период. Эпоха гонений: 1918–1941 // Православная энциклопедия. URL: https://www.pravenc.ru/rubrics/121844_2.html

13. Пимен, патриарх Московский и всея Руси // Большая российская энциклопедия. URL: https://old.bigenc.ru/religious_studies/text/3139388

14. Громов Д. В., Трынкина Д. А., Королёв К. М. Проект «Неоязычество в Российской Федерации» // Идентичность, патриотизм и единство народов России. ИЭА РАН, 2026. С. 263–270. URL: https://rodnovery.ru/images/2026/proekt-neoyazychestvo.pdf

15. Громов Д. В. Единобожие и многобожие в современном российском язычестве // Вестник антропологии. 2025. № 3. С. 245–258. URL: https://journals.iea.ras.ru/vestantrop/article/view/1603

16. Aitamurto K. Paganism, Traditionalism, Nationalism: Narratives of Russian Rodnoverie. Routledge, 2016. URL: https://researchportal.helsinki.fi/en/publications/paganism-traditionalism-nationalism-narratives-of-russian-rodnove/

17. Shnirelman V. A. Russian Neopaganism: from Ethnic Religion to Racial Violence // Modern Pagan and Native Faith Movements in Central and Eastern Europe. 2013. P. 62–76. URL: https://www.cambridge.org/core/books/abs/modern-pagan-and-native-faith-movements-in-central-and-eastern-europe/russian-neopaganism-from-ethnic-religion-to-racial-violence/6073D7139FFB0943150F4A9D93A58B60

18. Hobsbawm E. Introduction: Inventing Traditions // The Invention of Tradition. Cambridge University Press, 2012. P. 1–14. URL: https://www.cambridge.org/core/books/abs/invention-of-tradition/introduction-inventing-traditions/05B9EDFC0304BE3F5D704BB66B286710

19. Lewis J. R., Tøllefsen I. B. Introduction // The Oxford Handbook of New Religious Movements. Vol. II. Oxford University Press, 2016. URL: https://academic.oup.com/edited-volume/28304/chapter/214986405

20. Snow D. A., Machalek R. The Sociology of Conversion // Annual Review of Sociology. 1984. Vol. 10. P. 167–190. URL: https://www.annualreviews.org/doi/10.1146/annurev.so.10.080184.001123

21. Campbell C. The Cult, the Cultic Milieu and Secularization // A Sociological Yearbook of Religion in Britain. 1972. Vol. 5. P. 119–136.

22. Конституция Российской Федерации. Статьи 14, 19, 28. URL: https://duma.gov.ru/legislative/documents/constitution/

23. Федеральный закон от 26.09.1997 № 125-ФЗ «О свободе совести и о религиозных объединениях». URL: https://www.kremlin.ru/acts/bank/11523/print

24. Указ Президента Российской Федерации от 09.11.2022 № 809 «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей». URL: https://publication.pravo.gov.ru/document/View/0001202211090019

25. Ivakhiv A. In Search of Deeper Identities: Neopaganism and “Native Faith” in Contemporary Ukraine // Nova Religio. 2005. Vol. 8. No. 3. P. 7–38. URL: https://www.uvm.edu/~aivakhiv/Insearch.pdf

26. Lesiv M. The Return of Ancestral Gods: Modern Ukrainian Paganism as an Alternative Vision for a Nation. McGill-Queen’s University Press, 2013; рецензия в Nova Religio. URL: https://nr.ucpress.edu/content/ucpnovo/20/1/102.full.pdf

27. Aitamurto K. Slavic Native Faith. Cambridge University Press, 2026. URL: https://www.cambridge.org/core/elements/slavic-native-faith/C6AC26C0A15F84A0D7D8243B60C362F7

28. Patriarchal and Synodal Tomos for the Bestowal of the Ecclesiastical Status of Autocephaly to the Orthodox Church in Ukraine. Ecumenical Patriarchate, 06.01.2019. URL: https://ec-patr.org/en/06/01/15/32/patriarchal-and-synodal-tomos-for-the-bestowal-of-the-ecclesiastical-status-of-autocephaly-to-the-orthodox-church-in-ukraine/

29. О недействительности хиротоний украинских раскольников и неканоничности «Православной церкви Украины» // Патриархия.ru. 08.10.2019. URL: https://patriarchia.ru/article/100532

30. Закон Украины от 20.08.2024 № 3894-IX «О защите конституционного строя в сфере деятельности религиозных организаций». URL: https://zakon.rada.gov.ua/laws/show/3894-IX

31. Report on the Human Rights Situation in Ukraine, 1 September–30 November 2024. Office of the UN High Commissioner for Human Rights. URL: https://ukraine.ohchr.org/sites/default/files/2025-01/2024-12-31%20OHCHR%2041st%20periodic%20report%20on%20Ukraine.pdf

32. Communication of UN Special Rapporteurs concerning religious freedom in Ukraine. 14.05.2025. URL: https://spcommreports.ohchr.org/TMResultsBase/DownLoadPublicCommunicationFile?gId=29850

33. Response of the Permanent Mission of Ukraine to the UN special procedures concerning religious organizations. URL: https://spcommreports.ohchr.org/TMResultsBase/DownLoadFile?gId=39094

34. Wanner C. War as a Path to a Crossroads: The Fate of Covenantal Pluralism in Ukraine // The Review of Faith & International Affairs. 2025. Vol. 23. No. 1. P. 15–29. URL: https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1080/15570274.2025.2454818

35. Путин В. В. Об историческом единстве русских и украинцев. 12.07.2021. URL: https://kremlin.ru/events/president/news/66181

36. Yoga // UNESCO Representative List of the Intangible Cultural Heritage of Humanity. URL: https://ich.unesco.org/en/RL/yoga-01163

37. De Michelis E. Modern Yoga // Oxford Research Encyclopedia of Religion. 2016. URL: https://religion.oxfordre.com/view/10.1093/acrefore/9780199340378.001.0001/acrefore-9780199340378-e-163

38. Partridge C. Occulture is Ordinary // Contemporary Esotericism. Cambridge University Press, 2012. URL: https://www.cambridge.org/core/books/contemporary-esotericism/occulture-is-ordinary/9C37EB08F3ECA6971C790E537A9260DB

39. Piraino F. Occulture: a Material Cartography of Contemporary Esotericism // Method & Theory in the Study of Religion. 2026. Vol. 38. No. 2. P. 137–166. URL: https://brill.com/view/journals/mtsr/38/2/article-p137_2.xml

40. Granholm K. The Secular, the Post-Secular and the Esoteric in the Public Sphere // Contemporary Esotericism. Cambridge University Press, 2012. URL: https://www.cambridge.org/core/books/contemporary-esotericism/secular-the-postsecular-and-the-esoteric-in-the-public-sphere/A2570B2652B89BB63216B589020EA1FF

41. Baruah S., Somandepalli K., Narayanan S. Representation of professions in entertainment media: Insights into frequency and sentiment trends through computational text analysis. 2021. URL: https://arxiv.org/abs/2110.03873

42. Kozelsky M. Religion and the crisis in Ukraine // International Journal for the Study of the Christian Church. 2014. Vol. 14. No. 3. P. 219–241. URL: https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1080/1474225X.2014.957635

43. Установлена новая памятная дата – День Крещения Руси // Президент России. 01.06.2010. URL: https://kremlin.ru/events/president/news/7913

44. Русские летописи // Руниверс: электронная энциклопедия и библиотека. URL: https://old.runivers.ru/rusland/letopisi/

45. Канонизация святых в Древней Руси // Большая российская энциклопедия. URL: https://bigenc.ru/c/kanonizatsiia-sviatykh-v-drevnei-rusi-83b226

46. Сергий Радонежский // Православная энциклопедия. URL: https://www.pravenc.ru/text/2662834.html

47. Борис и Глеб // Православная энциклопедия. URL: https://www.pravenc.ru/text/153171.html

48. Kozelsky M. Religion and national space in the Russian–Ukrainian conflict: Orthodoxy, Kyiv and Crimea. 2014. URL: https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1080/1474225X.2014.957635

49. Holy Synod of Bishops of the Orthodox Church in America. Archpastoral Letter on Ukraine. 28.01.2019. URL: https://www.oca.org/cdn/PDFs/synod/2019-0128-synod-archpastoralletter-ukraine.pdf

Примечание о характере выводов

Статья представляет научно-публицистическую и богословскую интерпретацию исторических и современных процессов. Она не устанавливает противоправность какого-либо конкретного религиозного объединения, не заменяет судебную религиоведческую, лингвистическую или иную экспертизу и не распространяет характеристики отдельных движений на всех граждан с соответствующей самоидентификацией.

Оценки церковного раскола на Украине представлены с указанием различающихся позиций сторон. Сведения о нарушениях свободы вероисповедания приводятся как выводы или опасения конкретных международных органов, а не как окончательные решения международного суда. Гипотеза о целенаправленной культивации неоязыческих и антихристианских движений требует дальнейшего исследования конкретных программ, финансовых потоков и каналов координации.

Евгений Басевич
Info-Front