Поиск по сайту
Таинства
  • Крещение
  • Исповедь
  • Причастие
  • Венчание
  • Помощь
  • Информационно-консультационный центр по вопросам сектантства
  • Реабилитация наркозависимых
  • Епархиальный Центр защиты жизни и семейных ценностей во имя святителя Иоанна Шанхайского
  • Образование
  • Воскресная церковно-приходская школа
  • Занятия со взрослыми
  • Занятия с детьми от 3,5 до 8 лет
  • Занятия с детьми от 8 до 14 лет
  • Занятия православного молодёжного хора
  • Детский православный лагерь
  • On-line библиотека
  • Паломничество
  • Расписание паломнических поездок

  • Главная » Новости » У колыбели

    [17.09.2013] У колыбели

             

    Знаете, что в моем детстве было самым страшным — до самозабвения и панического ужаса? — Похоронная музыка. Сейчас её встретишь всё реже, да и слава Богу. Это потом я узнал, что исполнявшийся на похоронах марш Шопена — классика. Но его «правильное» звучание я услышал лишь тогда, когда один за другим стали уходить из жизни наши генсеки, и эта скорбная музыка звучала по телевизору в образцовом, если можно так выразиться, исполнении. Впрочем, к тому времени она уже не пугала меня так сильно, как в раннем детстве: просто становилось печально и беспросветно хмуро на душе. Но не страшно.

    А вот в детстве... В нашем старом городском районе с его кривыми пыльными улочками и проходными дворами ты никогда не знал заранее, столкнешься ли ты вдруг с похоронной процессией. Ты мог спокойно гулять, как вдруг совершенно неожиданно начинала даже не звучать, а греметь эта ужасная музыка. Она обрушивалась на душу всей своей тяжестью и мощью беспросветного отчаяния и горя... Надо же было такое сочинить: от Шопена я никак не ожидал такого подвоха! Мне казалось, что и инструменты для этой музыки подбирались какие-то особенные: непременно заржавленные, помятые и облупленные, одним словом, похоронные. Во всяком случае, звук был именно таким. И вот, когда я слышал эту музыку, мир захлопывался для меня, и наступали смерть, мрак и безысходность. Жизни больше не было, и оттого становилось невыносимо ужасно.

    ...Я отчётливо помню, как однажды, когда вот также внезапно откуда-то раздалась похоронная музыка, я, не понимая куда и зачем, побежал по улице, закрывая уши руками. Просто бежал от смерти, не зная куда. ...Или вот: идешь в добром радостном настроении со школы. Такая, знаете, чудесная пора ранней осени с её легкой, но светлой грустью увядания. Солнечный день, паутинки в воздухе. И вдруг на улице в квартале от дома видишь рассыпанные по асфальту цветы... И день сразу меркнет, потому что ты понимаешь: сегодня здесь были похороны. Всё, конец: радуйся не радуйся, а к земле привыкай. Это сейчас такой традиции нет (во всяком случае, я давно не видел подобного), а раньше было принято пешком провожать гроб и на небольшом от него расстоянии посыпать путь живыми цветами.

    Я перестал бояться всего этого траурного антуража, только когда пришёл к вере, а ещё более успокоился, когда стал священником. Примирение со смертью, если вообще можно так говорить, произошло очень естественно и просто. Причем именно тогда, когда я не одним умом, но и всем своим существом поверил и осознал, что смерти нет.

    Это не значит, что я не боюсь смерти. Я боюсь её, конечно, и думаю о ней часто, как и любой нормальный человек.

    Стоишь вот так у очередной могилы и вдруг живо себе представляешь, как жилистые мужички, кряхтя, опускают тебя в могилу в фанерном ящике и засыпают землёй. И понимаешь, что никуда ты, брат, от этого не денешься. Ни-ку-да! Утешает лишь мысль, что сам ты, то есть то, что думает и чувствует, — твоя душа — будет в это время в другом месте. В каком? — Ну, на то и дано время, чтобы об этом позаботиться. В любом случае, переживание событий, связанных со смертью, перестало быть для меня таким фатально трагичным. Впрочем, на меня очень сильно действуют сообщения о насильственных, «безвременных» и жестоких смертях. Тогда я просто болею и по-настоящему мучаюсь, но не из-за самого факта смерти, а оттого, что зло так явно и нагло торжествует в нашем падшем мире. В такие моменты мне становится страшно и хочется, чтобы эта земная жизнь с такими вот ужасами поскорее закончилась. Хочется поскорее прожить ее по-доброму и отойти ко Господу, где «несть болезнь, печаль и воздыхание, но жизнь бесконечная», где будут царить уже только любовь и добро.

    Однако, само стояние и служение у гроба, к которому причастен всякий священник, стало для меня чем-то вроде присутствия у колыбели новорожденных — людей, рождающихся в вечность.

    И какими же разными бывают эти рождения, в отличие от рождений младенцев! И там, конечно, роды бывают разными, вот только сами младенцы, когда рождаются в этот мир, похожи чистотой и невинностью, а вот когда «рождаются» и уходят в вечность взрослые люди, их «рождения» всегда индивидуальны, всегда несут на себе явный отпечаток личности в её отношении к Богу. Честное слово, это явственно ощущается! Может быть, я слишком дерзко говорю о таких вещах, но каждый священник, думаю, со мной согласится: бывают случаи, когда, ничего не зная о человеке, которого предстоит отпеть, отчетливо испытываешь те или иные чувства, оказавшись у его гроба.

    Бывает так: приезжаешь на отпевание, вокруг куча людей, ты просишь их собраться, отложить на полчаса все свои разговоры и дела, помолиться о родном или близком человеке. Начинаешь служить и замечаешь некую энтропию, внутреннее рассредоточение и развал. Очень трудно в таких ситуациях молиться. Больше того: ты отчетливо осознаешь, что в пришедших нет веры, что всё, что ты делаешь, воспринимается ими с некоторым смущением и неловкостью лишь как необходимый обряд. И это очень расстраивает. Ты видишь их невнимание, непрекращающиеся разговоры, звонящие некстати телефоны, хождения с места на место и какие-то внезапные и вроде бы нечаянные «неловкости» вроде упавших цветов, пропадающего голоса, рассыпающегося ладана, какого-то внутреннего беспокойства... И понимаешь, что всё это непостижимым, но очевидным образом связано с жизнью и смертью покойного. И ещё в таких случаях всегда подбирается к сердцу до конца не понятная, но явственная и глухая тоска. Ты преодолеваешь её, молишься, как можешь, но тоска не уходит, и от этого становится ещё более грустно. И хочется почему-то более усердно молиться за усопшего, и как-то особенно жалко его жалостью несбывшегося, жалостью оплаканной пустоты. Таких случаев довольно много. И последующие за отпеванием обрывки замечаний о жизни покойного, о среде, в которой он вращался, о его вере позволяют если и не узнать наверняка, но догадаться о причинах этой печали.

    А бывают и другие случаи, и их тоже немало. Когда ты опять же ничего не знаешь о жизни усопшего, но вдруг такая необъяснимая радость, такой свет осиявают место отпевания, что душа буквально ликует, поёт. Ты едва поспеваешь за этим невесомым радостным пением и молишься за усопшего, с каким-то необъяснимым, но уверенным дерзновением прося и его молитв, как будто точно знаешь, что он этого дерзновения сподобился. И все стоящие у гроба вдруг как-то так особенно притихают, точно прислушиваясь к отдаленному звучанию незнакомой чудесной музыки.

    Я знаю, конечно, что не стоит доверять своим чувствам, что мы не вправе судить о людях и их участи в вечности, но когда твои «спонтанные» ощущения на поверку вполне согласуются с тем, что ты слышишь и узнаёшь о человеке и его жизни, то начинаешь задумываться о том, что эти ощущения всё-таки неслучайны и не совсем субъективны.

    Когда в конце отпевания подходит к краю гроба помятый с похмелья небритый приятель покойного, кладёт в гроб бутылку водки и заплетающимся языком говорит: «Ну, Колян… чтобы тебе там это…», лишь утверждаешься в своей необъяснимой, но явственной печали по покойному.

    И, напротив, когда узнаешь о бабушке — светлой, словно сияющей во гробе, хоть и самой обыкновенной с виду, что она, «пока могла», ходила в храм и близких своих увещевала негромко, а потом, несмотря на мучительную болезнь, всеми силами старалась не привлекать к себе лишний раз внимание родственников, никого не «отягощать» и умерла тихо, светло, — понимаешь, что твоё необъяснимое ликование и сокровенная просьба о молитве, обращенная к покойной, не были случайностью или экзальтацией, но отражением и закономерным следствием иной, часто не замечаемой нами, но важнейшей реальности. Реальности иной жизни — той жизни, от которой отмахнуться никому не удастся, и которой каждый человек живёт уже здесь, на земле. Именно живёт, даже если и не желает её замечать. И качество этой «иной жизни» во многом зависит от нас и нашего свободного выбора, веры или безверия.

    Вот об этом так ясно напоминает всякое предстояние у гроба — этой «колыбели» души в момент её рождения для вечной жизни. Жизни, где всё тайное станет явным, и прежде всего, в значении самых сильных, всеобъемлющих устремлений и пожеланий человека. И дай Бог, чтобы эти наши сокровенные пожелания на поверку оказались всецелым устремлением к Богу, желанием быть причастниками Его чистоты, Его правды, Его любви! Потому что именно это определяет нашу жизнь в вечности, а всё остальное... — уже совсем другая история.

    Священник Димитрий Шишкин
    Православие.ру

    Календарь

    Последние новости
    11.04.2021 Иоанн Лествичник о пастырях и духовных врачах
    11.04.2021 Проповедь протоиерея Александра Новопашина в Неделю четвёртую Великого поста
    10.04.2021 Форум «Россия-Таджикистан. Интеграционные проекты и межкультурное сотрудничество»
    09.04.2021 "Диалог на равных": встреча с молодёжью Новосибирска
    08.04.2021 Собор Архангела Гавриила
    07.04.2021 Благовещение Пресвятой Богородицы. Евангелие архангела Гавриила
    07.04.2021 Проповедь протоиерея Александра Новопашина на Благовещение Пресвятой Богородицы
    06.04.2021 Роман Силантьев. Конференция «Актуальные вопросы духовной безопасности». Тезисы



    Тайна ложных учений

    Сектовед.ру